Георг Гейм

Вечный день

Текст книги был поделён автором на семь разделов, озаглавленных на латыни:

Ignis — «огонь».
Umbra — «тень».
Ara Mortis — «алтарь мёртвых».
Hortus — «сад».
Flamma — «пламя».
Dolores — «страдания».
Hesperus — «вечер».

Завершаться книга должна была греческим словом Тελος («конец»). Об этом Гейм уведомил в письме своего издателя Э. Ровольта, однако тот по неясным причинам проигнорировал просьбу поэта. Мы помещаем эти подзаголовки на полях для сведения читателей.

См. также

Комментарий к книге Георга Гейма «Вечный день»

Оригинал книги на WikiSource

Ignis

Берлин I

Вкатили бочки чёрные с причала
На палубы из темноты складов.
Буксиры подвели. Среди клубов
На волны сажа гривою свисала.

Два парохода: музыка из зала.
Снесло им трубы дугами мостов.
Дым, сажа, вонь легли на грязь валов.
Их бурая дубильня исторгала.

А под мостами, где тащило нас,
Играло эхо судовым сигналом,
Как в барабане, в тишине двоясь.

Мы отцепились, поползли каналом
Неспешно в парк. Светил в закатный час
Огонь огромных труб ночным фиалом.

Берлин II

В пыли мы на обочине лежали.
Текли в теснины улиц городских
Несчётные потоки толп людских
В огромный город-мир в закатной дали.

Увенчаны бумажными флажками,
В толпе ряды повозок проезжали.
Машины и огни в сиянье стали,
Омнибусы, набитые телами —

В гранитный океан со всех сторон.
На улицах ряды стволов видны —
Нагая филигрань опавших крон.

Нависло солнце шаром с вышины.
Закат лучами красными пронзён.
Дурманом света головы полны.

Дачный праздник

Фонарики висят на проводах
Над клумбами, как пёстрые наряды,
И светят, отражаясь, сквозь ограды,
Мерцая леденцами на ветвях.

На узких тропках — гомон голосов,
Трубящей меди, музыки каскады.
Взлетают в небо первые заряды
Серебряным дождём из огоньков.

Под Майским Деревцем кружат танцоры,
И пилят скрипки резвые смычки.
На них устремлены ребячьи взоры.

Застыли облака в закатной сини,
Как розовых дельфинов плавники,
Что дремлют в одиночества пучине.

Поезда

Клуб дыма, цвета розовой весны
Из глотки исторгают поезда.
Он льётся над потоком, где вода
Ломает льдин расколотых блины.

Морозный день наполнил низкий дол,
Блистая, словно пламень золотой.
И солнца шар над плоскостью пустой
Во мрак лесов струит свой ореол.

По насыпям грохочут поезда,
Далёкой лентой в чаще пропадая.
Как столб огня — их дыма борода.

Всё ближе острый клюв, слышнее грай —
То ветер, жадным грифом налетая,
Стремится в золотой вечерний край.

Берлин III

Фабричных труб стоит огромный строй.
Сквозь зимний день они несут свой вес.
Вверху чертог темнеющих небес.
Их край горит ступенью золотой.

Вдали, средь тёмной наготы стволов,
Домов, где отступает город-мир,
По рельсам тащит паровоз-буксир
Свой длинный товарняк среди холмов —

Там от кладбищенских камней черно,
Там на закат покойники глядят
Из нор своих. На вкус он, как вино.

Они у стен с вязанием сидят:
Плетут колпак для крышки черепной,
Для Марсельезы, песни баррикад.

Голод

Он в пса вползает, затыкая рот.
Язык наружу вылез, посинев.
И пёс в пыли катается, сомлев,
Пожухлую траву в песке грызёт.

Пуста, огромна глотка, как врата.
Её огонь по капле точит, жжёт,
Горящий в брюхе. Жаркий пищевод
Могильная сдавила пустота.

В чаду бредёт он. Солнце — как пятно,
Как печь, красно. Зелёная луна,
Туман в глазах — всё в пляске сплетено.

Зевота в чёрной глотке холодна.
Он падает и чувствует: на дно
Его влечёт ужасная волна.

Заключённые I

По грубой мостовой в обносках роб
Шагает арестантское звено.
Пустынным полем в необъятный гроб,
Что словно бойни тёмное пятно.

Свист ветра. Бури вой. Как пёстрый прах,
Над ними ворох вялых листьев в пляске.
Конвой следит. Повисли на ремнях
Ключей тяжёлые большие связки.

Врата открыл огромный серый дом
И вновь сомкнул. И дня зарею ржавой
Покрылся Запад. В небе голубом
Дрожит звезда морозною отравой.

Два дерева нависли на пути,
Мрачна в потёмках крона их кривая.
Так мог бы чёрный рог на лбу расти
Свой мощный рост всё выше устремляя.

Заключённые II

Они бредут по кругу во дворе,
И рыскает их взор туда-сюда,
Ни дерева, ни поля никогда
Он не находит в каменной норе.

Как в мельнице, очерчен в центре круг,
Натоптанный следами их шагов.
Как череп, как монашеский клобук —
Так центр круга гладок и суров.

На робы мелкий дождик моросит.
Затравленно глядят они вперёд,
На мутные окошки в глади плит,
Что тянутся рядами чёрных сот.

Их загоняют, как на стрижку скот,
Их спины тесно втискивают в хлев,
И грохот сотен деревянных бот
Звучит, пространство лестниц облетев.

Бог города

Расселся, придавив собой квартал.
Ветра легли на чёрное чело.
И взор его от гнева страшен стал:
Окраины уходят за село.

Блистает брюхом за заре Ваал,
Вкруг на коленях города стоят.
К нему несметный колокольный шквал
Течёт из моря каменных громад.

Как танец корибантов, мерный гул —
Музыка улиц. И фабричный дым,
Как облако огромное, прильнул,
К нему течёт курением благим.

В его глазницах распухают громы.
Темнеет вечер, ночью оглушён.
И бури, словно коршуны, влекомы
Над гривой, что от гнева вздыбил он.

Грозит во тьму мясничьим кулаком.
Несётся с рёвом океан огня
По улице. И жар за домом дом
Сжирает город до прихода дня.

Предместье

В своём квартале, полном нечистот,
Где сквозь туман протиснулась Луна,
Где по небу нависшему она
Мертвецки бледным черепом течёт,

Они сидят здесь летом по ночам
У преисподней городских трущоб.
В обрывках расползающихся роб
Не скрыться их опухшим телесам.

Здесь рот зияет — дёсны без зубов.
Здесь вверх вздымаются обрубки рук,
А то безумный запевает вдруг.
Белеют старцы струпьями голов.

Калеки-дети, юные созданья,
Как блохи, вскачь бегут на костылях,
Хромают, и восторг у них в глазах,
И клянчат у прохожих подаянье.

Из погреба идёт от рыбы вонь,
Там кости клянчат нищие толпой.
Слепого кормят тухлой требухой,
А он её выплёвывает вон.

Старушек ублажают старики
При свете ламп, что тает и трясётся.
И из трухлявых люлек плач несётся
Младенцев тощих, ищущих соски.

Слепой шарманщик на лежанке гладкой
Из «Карманьолы» выдаёт куплеты.
Танцует под лихие кастаньеты
Хромой, стуча подвязанною пяткой.

Из нор доисторический народ
Ползёт. На лбах сияют огоньки.
Бродяги с ними — словно горняки.
И каждый с тяжким посохом идёт.

Встаёт восход. Зовут колокола
К заутрени нести грехи отцов.
Врата раскрыты. Там, во тьме — тела
Недремлющих морщинистых скопцов.

Хозяйский стяг полощет у дверей:
Две кости, череп — белые как мел.
И видно спящих, коих одолел
Арканум силой дьявольской своей.

Кичась уродством, на воротах тут
В багровой юбке карлик злой стоит.
На колокол небес он вверх глядит,
Где молча метеоры вдаль ползут.

Демоны городов

Сквозь ночь они бредут, и города
Продавливает тяжестью их ног.
У подбородков, словно борода,
Клубятся облаками гарь и смог.

Как тени в зыбях каменных морей,
Жрут фонари, висящие рядком,
И стелются туманом у дверей,
Ощупывая их — за домом дом.

На площадь наступив одной ногой,
Другим коленом башню сокрушив,
Они встают. И дождь кипит стеной
Бесовской дудкой город оглушив.

У их лодыжек вьётся ритурнель,
Печальный плач безбрежных городов,
Их реквием. И глухо, как в тоннель
Врастает резкий звук во тьму домов.

Они бредут к реке, что уползла
Змеёй, чья в жёлтых пятнышках спина
От чахлых фонарей, в чьё тело мгла
Вплывает в пляске, мороком полна.

Нагнутся через парапет моста,
И тянут крючья рук в толпу людей,
Как фавны, что в трясинные места
Приходят шарить пальцами в воде.

Один встаёт. Он белую Луну
Скрывает маскою. Ночь с высоты
Небес стекает, как свинец ко дну,
Ввергая город в шахту темноты.

И плечи городов трещат. Скрипят
Их крыши, сплошь охвачены огнём.
И, растопырясь на коньке, визжат,
Как кошки, бесы, взгромоздясь на нём.

В набитой мраком комнате орёт,
Рожая, баба от безумных мук.
В подушках, как гора, её живот.
Столпились жадно демоны вокруг.

В ознобе содрогается кровать,
И комната от воплей вся плывёт.
Но вот и плод. Кроваво разрывать
Он начинает надвое живот.

И тянутся чертей жирафьи шеи.
Дитя — без головы. Его подняв
Перед собой, мать падает. Как змеи,
Ползут ей пальцы ужаса в рукав.

А демонов громады всё растут,
Рогами разрывая небеса.
По следу их копыт и там, и тут
Гремит землетрясений полоса.



Umbra

Слепой

Его из сада выгнали взашей,
Чтоб не смущал мучением своим:
«Смотри на небо!» Здесь он, нелюдим,
Глазами ловит отсветы вещей.

Глаза мертвы. «О где ты, высота?
Где небо? Где лазурь и синева?
О, синева, узнать бы, какова?
На ощупь я не чувствую цвета:

Ни моря красно-пурпурных полос,
Ни золота полудня на полях,
Ни пламени, ни блеска на камнях,
Ни волн под гребнем льющихся волос.

Ни леса, ни весны, ни роз, ни звёзд.
Сквозь гробовую ночь за годом год
В багровой темноте меня влечёт.
Удел мой — ожидание и пост».

И голова, как лилия бледна,
На стебле шеи высится цветком.
Под кожей, словно мяч — адамов ком.
Глаза покрыла влаги пелена —

Две пуговицы. Полдень воссиял,
Но светом мертвецов не напугать.
Во мраке тонет небосвода гладь,
Свинцовый отразил её опал.

Мёртвая в воде

Над серой дамбой мачты вверх торчат,
Как леса обгорелого гряда,
Черны, как шлак. И мёртвая вода
Таращится в ночи на сгнивший склад.

Глухой удар звучит — прибой идёт
Вдоль мола. Белой плёнкою плывут
Помои и волною мерно бьют
О мирно спящий в доке пароход.

Объедки, грязь, бумага — плотный слой.
Так тянется дерьмо из сточных труб.
Вплывает в белом бальном платье труп:
Лицо блестит от жира над водой.

Его несёт наружу. На ветру
Раздуто платье белым кораблём.
И мёртвый глаз уставился зрачком
На небеса, зардевшие к утру.

Лиловая вода слегка дрожит.
Пустились крысы в путь, места заняв
На белом корабле, что мчит стремглав,
И скопище голов на нём кишит.

И мёртвая идёт под парусами,
Растрёпана волной. Её живот
Изгрызенный большой горой плывёт,
Гудит, как грот, под хищными зубами.

Выходит в море. Ей Нептун седой
Приветно машет с корабля на дне.
Её влечёт к зелёной глубине
В объятьях спрутов обрести покой.

Спящий в лесу

Он спит с утра. И солнце в вышине
Его смертельный бередит надрез.
Росинки каплют. Неподвижен лес.
Пищит пичужка на ветвях во сне.

Покойник дремлет в вечном забытье,
Окутан лесом. Пение червей
Сквозь сон он слышит в голове своей,
Когда они копаются в гнилье.

Как сладко здесь, забыв печали, спать,
Во сне на свет и землю распадаться,
Ничем не быть, от мира отсекаться,
Как ночи дуновенье, выкипать

В гетерию усопших, к мертвецам,
В высокие палаты под землёй,
Чьи образы поток влечёт струёй,
К их таинствам и праздничным столам,

Где в чашах пламя тёмное дрожит,
Где слышно золотые струны лир,
Сквозь окна виден волн зелёный мир,
В дали бесцветной сочный луг лежит.

Усмешкой череп, кажется, свело.
Он спит — Бог, побеждённый сладким сном.
И черви распухают гнойником,
Покрыв собою красное чело.

Влетают мотыльки в ущелья ран
И с лепестка склоняются устало
К развёрстой язве, чаше крови алой,
Что тлеет, словно бархатный розан.

* * *

Что ж, ты мертва? И, вроде, дышит грудь,
Но то лишь тень, что мимо пронеслась
Сквозь темноты неведомую жуть,
В ночных портьерных складках затаясь.

Гортани синь, откуда исходил
Под давящей рукой твой тихий стон.
Глубокий след удушья здесь застыл.
Тебе — могильным ожерельем он.

Ещё мерцают груди белизной,
Но голова откинулась твоя.
Упал с волос блестящий гребень твой.
Тебя ли обнимал так жарко я?

И я ль тогда, покоем наслаждаясь,
С тобой от горькой страсти изнемог,
В тебя, как в море зноя, погружаясь,
И груди пил, как виноградный сок?

И я ли это гневом так пылал,
Как адский факел злого божества,
Любимой горло в мороке сжимал,
Исполняясь злобы, страха, торжества?

Быть может, это только смутный сон?
Я так спокоен, злость побеждена.
Плывёт в пространстве колокольный звон.
Здесь, словно в церкви, ныне тишина.

И всё мне странным, чуждым предстаёт.
Где ты теперь? Что не даёшь ответа?
Твой голый труп прозрачен, словно лёд
В лучах бледно синеющего света.

Как смолкло всё! Так страшно наблюдать:
Она лежит безмолвно предо мной.
О хоть бы каплю крови увидать!
Ужель она качнула головой?

Хочу уйти. — Из комнаты стремглав
Бежит он. Ветер шепчет в волосах
Покойницы, порывом их подняв,
Как чёрный пламень, гаснущий впотьмах.

После битвы

Завал из трупов на краю покоса,
В цветах межи, на ложе травяном.
Разбросано оружие, колёса,
Лафеты перевёрнуты вверх дном.

Дух кровяной парит из лужи старой.
Текут потоки грязи в колею.
Сочится брюхо лошади поджарой,
Копыта в корчах вздёрнувшей в зарю.

И на ветру холодном стынут крики
Израненных. В восточные врата
Зелёным светом проникают блики,
Авроры мимолётная черта.

Дерево

У сточной ямы, где луг цветной
Дуб стоит, уродливый, старый.
Весь в дырах — молний и бурь удары.
Тёрн и крапива чёрной стоят стеной.

И буря к вечеру ближе приходит.
В духоте она восстаёт тьмой, без ветра застыв
И венцом из молний чело обвив,
Чьё пламя молча по небу бродит.

Пролетает по низу ласточек рой,
И мышей летучих туча скользит.
Облетают сук, что вверху висит,
Словно виселица, приставной рукой.

О чём мыслишь, дуб, ты в час непогоды
У тьмы на краю? О рассказах косцов
В перерыв дневной: им кувшин готов
И вокруг отдыхают косы и всходы?

Или думаешь ты, как в далёкий день
Человек был повешен в кроне твоей:
Он ногами взбрыкнул, сжав удавку сильней,
И язык вылезал изо рта, как тень?

Он годами висел, из последних сил
На ветру ледяном зимою плясал,
Как язык колокольный, что ржав и мал,
В оловянное небо бил.

Луи Капет

Вкруг эшафота барабанный бой.
Помост, как гроб, полотнищем обвит.
На нем станок. И катафалк открыт
Для тела. Нож блистает белизной.

На крышах флаги красные мелькают.
Места у окон скуплены толпой.
Зима. Но здесь народ горяч, как зной.
Он рвётся, наседает. Не пускают.

Шум слышен. Крики ширятся, кипят.
В повозке он, Капет. Покрыт дерьмом,
Обкидан грязью, волосы торчком.

Его с телеги тащат и крепят —
В колодке голова. Удар ножом.
Густую кровь артерии сочат.

Маренго

Синеют Альпы. Голый луг лежит,
Терзаем бурей. Скрыто облаками
Седое поле. Страшными тисками
Сжат этот долгий день. Кулак забит

Природе в рот. И тишина гнетёт
Ломбардию. Ни тростника, ни трав
Не тронет ветер, ни пустых дубрав.
И в воздухе ни птицы не вспорхнёт.

Вдали повозка, а с неё мосты
Спускают вниз. В воде глухой удар
Падения. И грозной немоты

Исполнен этот день. Вот белый шар —
Летит граната. Буря с высоты
Над прериалем раздувает жар.

Робеспьер

Он блеет, как козёл. Глаза таращит
В солому, вниз. Жуёт мокроту рот,
Сквозь щёки по глотку её сосёт.
И ногу за бортом телеги тащит.

На кочках он взлетает над собой,
И звон цепей, как гулкий бубен, глух.
Весёлый смех детей терзает слух,
Их мамы поднимают над толпой.

Щекочут пятки. Безразличен он.
Телега встала. Он глядит вперёд
И видит: эшафот уж возведён.

По серой глади лба стекает пот.
Рот страшною гримасою сведён.
Ждут крик. Ни звука он не издаёт.



Ara mortis

Стикс

I

Седой туман, ветрами недвижимый.
Он в пойму ядовитый дым принёс.
Здесь преисподний свет непостижимый.
Как черепа глазницы, он белёс.

Чудовищный здесь кружит Флегетон,
В его рычанье — сотни Ниагар.
И пропасти колеблет вой и стон,
В поток вливая ураганом жар.

От мук он раскалился добела
И в пекло низвергается, туда,
Где валятся в пучину волн тела,
Как мощные пласты седого льда.

Наги и дики, скачут друг на друге,
Как губки, полны похотью и гневом.
Хорал растёт в водоворотном круге,
За дамбу перелив над адским зевом.

На жирном старике верхом несётся
Нагая баба с чёрною копной
Волос. Её живот и грудь трясётся
И плещет вожделеньем над толпой.

И хор гремит в пространстве иссечённом,
И эхом вторит красный водопад.
Вот негр встает, в потоке раскалённом
Он чьё-то тело ловит наугад.

Бессчётные глаза следят за схваткой,
Все алчностью пылая, как один,
Их топят под собой в пучине гадкой,
Богам подобных в пурпуре перин.

II

Сбежав от вечной вялости небес,
Устав от паутины, что покрыла,
Как плющ, носы хвастливых херувимов,
От милого мирка, что густ, как нефть,
Ленивых нищих, спящих по углам,
Табачной гари пасторских курений,
От Троицы, что на диване спит
Под тётушкины песенки и гимны,
От всей этой огромной богадельни —
Мы прокляли себя, пришли сюда,
В уединенье острова, который,
Как корабельный киль, стоит в волнах,
Чтоб до конца всех вечностей и дней
Здесь созерцать чудовищный поток.

Облака

Вы — духи мёртвых. Вас влечёт стремнина,
Ведёт вас к лодке мрачный проводник.
И с рёвом ливня, что свиреп и дик,
Сливаются стенанья воедино.

Знамёна смерти плещут над рядами.
Гербы — в кароччо, сомкнутые плотно.
Смертельно белым блещут их полотна,
За горизонт ушедшие краями.

Навстречу вам — монахи-чернецы
Несут немой процессией лампады.
На их плечах — трухлявые громады
Гробов, в которых едут мертвецы.

Утопленников ряд непогребённых.
Повешенные. Шеи их в рубцах.
Подохшие на дальних островах
От голода; все — в струпьях изъязвлённых.

Примкнули дети к толпам бесноватым,
А впереди торопятся хромые,
Обшаривают палкой путь слепые
И с криками текут за провожатым.

Как листья кружат в пасти у ветров,
Как совы реют в темноте ночной,
Так быстро мчится их ужасный строй,
Мерцая блеском красных огоньков.

Как в барабан, бьют в крышки черепов.
Как паруса, вздуваются и вьются
Сорочки музыкантов. Отдаются
Удары эхом в хоре беглецов.

Полна страданий, песнь кипит сильней.
Сильней сердца мерцают под костями.
Идёт толпа с гнилыми голосами.
Вознёсся в блёклом небе крест над ней.

Распятого несут в поток гробов.
Взметает бурей толщу толп людских.
Из чрева туч и из глубин морских
Гремит ужасный бесконечный рёв.

Темнеет быстро в воздухе седом.
Вот входит смерть с ужасными крылами.
Настала ночь. А облака рядами
Всё шли в ужасный Орк, в подземный дом.

Склеп

Покой смертельный в склеп их проникает.
Как тихо спят они в гробу пустом!
На ящики немые смерть взирает
Из статуй чёрным мраморным зрачком.

Полны одежды пылью, пауками.
Они от века склепы стерегут.
В забвении недвижными струями
Здесь годы в затхлом воздухе бегут.

От запаха венков, былых курений,
Засохших мазей воздух здесь тяжёл.
В расколотых гробах мелькают тени
Одежд — в них тлен приют себе нашёл.

Свисает ручка детская из щели.
Как воск, она бела и холодна.
И в бархатную ленточку камелий
Сухих вцепилась пальцами она.

И сквозь оконца высоко, над тьмою
Блуждает желтоватый зимний свет.
Сквозь пыль и прах он тонкою тесьмою
Ведёт по камню саркофага след.

В окно ворвался ветер, вырывая
Из рук у мёртвых вялые венки.
Он волочит по стенам их до края,
Где тень и темень вечно широки.

Родина мёртвых

I

Зарёй зимы туманится восток,
Тюрбаном жёлтым стынет на краю,
И тонких тополей густой поток
Растягивает вширь тесьму свою.

Труба морей шумит. Холодный шквал,
Согрет лучами, изменяет ход.
Он в поле, как солдат, покорно встал
И вихрем в кожу барабана бьёт.

Разбужен смертью зев колоколов.
На улицу идёт смерть-мореход.
Вкруг жёлтых, как у лошади, зубов
Жгутами ветер бороду плетёт.

Покойница с тяжёлым животом
В руках усохший детский труп несёт.
Он тянет грудь, что дряблым бурдюком
Без молока обвисла на живот.

Два обезглавленных. Их смерть зовёт
Покинуть подземельный мрачный дом.
Их головы в руках. Рассветный лёд
Сковал им шеи пурпурным стеклом.

Сквозь утро и прозрачный зимний день,
Где над лугами розы аромат,
Перетекая поле и плетень,
Лучи, качаясь, в воздухе дрожат.

Простёрлись золотого дня мосты
И лирою огромною звенят.
И тополей, чьи платья так густы,
Шумит вдоль улиц траурный наряд.

И льётся в мир ручьями серебра
Широкий вечер. В пламени простор.
Сияньем тёмным сумерек — жара
Вдоль ряда, что бежит в небесный створ.

Сухая роща, лавры, ствол к стволу —
Зелёный пламень ветром всколыхнёт.
Простор небес в мерцающем пылу,
Где бледная звезда крылами бьёт.

Как гуси, на подножиях колонн —
Вампиров род. Он инеем покрыт.
И мощь своих когтей и клювов он
Испытывает — ржавый крест язвит.

В воротах плющ встречает мертвецов.
Свисают пёстрые венки со стен.
Смерть отворяет. Под ужасный кров
Идут они, отряхивая тлен.

В могилу входит смерть и, сдув покров,
Из чрева почвы выдувает прах.
И черепа взлетают из гробов,
Как тучи, в бурых мшистых бородах.

Вот старый череп покидает склеп,
Волной волос багряных окружён.
В них ветром, словно в погребальный креп,
Иссохший подбородок заключён.

Пустой раскоп смеётся чёрным ртом
Приветственно. И падают тела
В разодранную глотку кувырком.
Скрывает молча их могилы мгла.

II

Замёрзли ваши веки. Слух забит
Столетней пылью. Ваши спят века.
Лишь изредка мечта ещё стучит
В безвременье могил издалека,

С небес, туманно-блёклых, словно снег,
Окаменевших в круговерти дней.
Могилу вашу лилии побег
Слезой омоет нежною своей.

И буря окропит ваш сон росой.
Луна с востока воспарит, дымясь,
Заглянет глубоко в зрачок пустой,
Где червь огромный обвивает глаз.

И флейты нежной вас несёт мотив
В безвременье, где мирозданья спад.
Над вами реет птица, устремив
Свой чёрный путь в желтеющий закат.

Летучий голландец

I

Как дождь огня, стекает в океан
Печали мрак. И валы громоздит
Свирепый Зюйд и в парусах гудит,
Громадных, чёрных, словно ураган.

Корабль — крылат, и перья все на нём
От ветра — дыбом головы вокруг,
И пара водяных огромных рук —
Объятие любви меж ним и дном.

Китай минуя жёлтою водой,
Где джонки зыбко плещутся в портах,
Где фейерверк пылает в небесах,
Несёт его под барабанный бой.

И скудный дождь охотится за ним,
Стекает по безумным парусам,
И нет покоя судовым часам,
Стучащим ржавым молотком своим.

Личина мёртвой вечности на нём
Черты лица сковала пустотой.
И время тлеет пылью золотой,
Как лес сухой, охваченный огнём.

Скитаний годы на себе хранят
Его борта, как старую кору,
И оперенья тряпки на ветру
Огнём вкруг камня спящего летят.

На веслах — трупы чахлые в пыли,
Как мумии, спят на своих скамьях
И, превращаясь в невесомый прах,
Корнями рук в трухлявый борт вросли.

Их волосы сплелись, словно берет,
Вокруг застывших на ветру голов,
И каждый из чудовищных гребцов
На шее носит чёрный амулет.

Корабль зовёт, но тишина кругом.
Взрастила осень мох у них в ушах.
Вокруг их щек его зелёный прах
Который век колеблется дождём.

II

Поэт тебя приветствует, фантом.
Уводит тень любви во мрак ночной,
Под землю, в необъятный жуткий дом,
Где раздувает вихрь лампадный зной —

Сердец разбитых угольки горят,
Страданием безмерным пронзены.
И в чёрной скорби их безмолвный ряд
Трепещет на цепочках вдоль стены.

По подземельям пляшут огоньки.
Склонился министрант пред алтарём.
В груди — любви отчаянной клинки
Язвят его мерцающим огнём.

А призрак мчит во мраке глубины.
Слепой идет за ним во мрак теней,
Внимая блеску мутному Луны
И голосам, ползущим из щелей

В пещерах, распухающих от мук.
И глухо бьёт далёкий водопад
О стену камня. Скорбный этот стук
Ступени множат в ураганный град.

Ряд факелов вплывает в тёмный створ.
Дрожащий гроб процессия несёт.
Он медленно сквозь длинный коридор
Под траурную музыку плывёт.

Но кто усоп? Кто мёртв? Бессильный тон
Подземных флейт пещеры гонят прочь.
Им вторит эхо. Вскоре слабый звон
Внутри собой придавливает ночь.

Тьмой полночи почти что поглощён
Свечи огарок. Только шум ветров
Разносит по пещерам лай и стон,
Взбивая прах из вековых гробов.

Безмерная тоска. Один в ночи
Заблудший путник входит в коридор,
Где, с вышних сводов наклонив лучи,
Горит светил магический узор.



Hortus

Апрель

Зелёный, от дождя намокший злак,
Спускаясь, тянется к рядам холмов.
Вдруг две вороны понеслись в овраг,
В колючий тёрн коричневых кустов.

Как в тихом море облачко висит,
Так дремлют горы в синеве небесной.
И мелкий дождь над ними моросит
Серебряной дрожащею завесой.

Солнцеворот

То летний был солнцеворот,
Каштановых волос разлёт
На шее шёлком лёг.

Моя рука — с твоей рукой,
Взметался пылью за тобой
Просёлочный песок.

Струился свет с ветвей окрест.
Был танцем эльфов твой заезд,
И красным цвёл лужок.

Так роща свежая цветёт
Один лишь раз, в солнцеворот,
В свой благодатный срок.

Спокойные

посвящается Эрнсту Бальке

Пустая лодка дремлет в бухте сонной,
Качаясь на цепи в вечерний час.
Поцеловавшись, двое спят влюблённо.
Валун, что глубоко в ручье увяз.

Дремота Пифий, словно сладкий сон
Богов, оставивших обильный стол.
Огонь, что для покойников зажжён.
Как гривы, тучи окружают дол.

Смех идиота, в камень превращён.
В пыли кувшины, запах в них былой.
Разломанные скрипки — хлам времён.
Медлительность ветров перед грозой.

На горизонте паруса блестят.
Луга пчелу влекут издалека.
Стволов осенних золотой наряд.
Поэт, что чует злобу дурака.

Колумб

12 октября 1492

Ни воздуха солёного, ни мирной
Пустыни моря, где рокочет вал,
Ни горизонта пустоты обширной,
Где медленно ползёт луны овал.

Летят большие птицы над водами,
Волшебной синевой окрылены,
И лебеди прозрачными крылами
Звенят нежнее арфовой струны.

Чужие звёзды, хором выплывая,
Немы, как рыбы, по небу идут.
Ветра, матросов в дрёму погружая,
Жасмина жар и аромат несут.

И грезит генуэзец у бушприта.
К его ногам выносит глубина
Цветы нежней морского малахита
И орхидеи белые со дна.

Ночные тучи город отражают,
Он золотом вознёсся к небесам.
И на закате миражи пылают,
Блистает крышей мексиканский храм.

Игра лучей теряется в пучине.
Трепещет свет, в воде ведя узор.
Легки, как звёзды, блики на равнине.
Там спит ещё спокойно Сальвадор.

На север

Вздуваются на тросах паруса.
Суда седое море бороздят.
В сетях лежит улова тяжкий клад —
В них плавники, в чешуях телеса.

Плывут домой. Там набережной дым,
Там мутный чад и близкий сумрак ждут.
Огни домов неверные плывут,
Как пятнышки по берегам немым.

Тяжёлым камнем гладь морская спит
В восточной стороне. Со лба венок
Багряных трав роняет день в поток,
Склонившись, чтоб сияния испить.

Вдали трепещет туча золотая
Янтарным блеском леса, что горит,
Теряясь в глубине, где тьма парит,
И в сумрак ветви длинные вплетая.

Утопших моряков тела свисают —
Как водоросли, волосы длинны.
И звёзды в зелень ночи выступают,
Стремятся в путь, безмерно холодны.

Зима

Синея, снег скрывает гладь земли.
Зима простёрлась. Два дорожных знака,
Как руки, растопырились вдали
В безмолвный горизонт синее мрака.

Пересеклись дороги в пустоту
На этом месте. И стволы стоят,
Как нищие, и ягод красноту
Уставили, как очи, на закат.

Недолог их древесный шепоток,
Бегут скорее одиноко прочь
На юг и север, запад и восток,
Где зимний день, бледнея, входит в ночь.

Высокий короб, надвое разъят,
Забыт жнецами, в борозде стоит —
Белобородый брошенный солдат,
Что поле после боя сторожит.

Снег всё бледнее, и проходит день.
Дыханье солнца тлеет в небесах.
На лужах лёд, как тающая тень,
Пылает над дорогою впотьмах.

Вечер

В багрец и пурпур вечер погружён,
Пучина волн чудовищно гладка.
Все ближе парус. Рулевой силён —
Огромен силуэт издалека.

Осенний лес на островах пылает,
В пространстве чистом — головни ветвей.
Провалом тёмным глубина взывает:
Гул леса, как кифары рокот, в ней.

С востока льётся тьма на гладь земли,
Как синее вино в разбитых урнах.
Влитая в чёрный плащ, стоит вдали,
Вершина-ночь на призрачных котурнах.

Осень

Выходят фавны из древесной чащи.
Осенний хор. Огромный хоровод.
И прыгают под гул рогов бодрящий.
К долине, вниз процессия идёт.

Трясётся шерсть на ляжках от прыжков,
Как козье чёрно-белое руно.
Рога торчат на глади твёрдых лбов
Сквозь листьев тёмно-красное вино.

Копытами стучат они по скалам.
Их тирсы ударяют об утёс.
Поют пеаны, лупят по кимвалам
И потрясают космами волос.

Страшатся звери их безумной пляски,
Скрываются средь сосен вековых.
Лишь бабочки порхают без опаски,
Пьяны дурманом от венков хмельных.

Идут к ручью, где тростником сокрыта,
Шумит вода, бегущая с лугов.
В прохладных волнах прыгают копыта.
Смывается до блеска грязь лесов.

Дриады дуют в дудочки из глины.
Живут они на ветках над ручьём.
И фавны смотрят вверх. Блестят их спины,
Как смазанные масляным дождём.

Карабкаются с воем по низине.
Их вздутый уд от похоти набух.
И эльфы улетают прочь к вершине,
Где полдень золотой чарует слух.

Процессия на празднике Тела Христова

О, дальний край ветров, обитель лета,
Край облаков, гонимых прочь ветрами:
Пшеница зреет, в золото одета,
Снопы ржаные сохнут под лучами.

Мерцает здесь земля от ароматов,
От зелени ветров, цветенья мака,
Что голову склоняет, ярко-матов,
Пылая меж стогов сухого злака.

Мосты просёлка выгибают своды.
Булыжники увлажнены под ними.
Там водоросли вдаль уносят воды,
Сверкая ручейками голубыми.

Вот первые из-за моста знамёна
Взвились, червонным золотом пылая.
Причетники идут заворожённо.
В потёртых комжах их толпа босая.

И слышно песню. Младший клир вступает.
За ними следом — старшие прелаты.
Как флейта, месса землю оглашает:
Старинных гимнов слышатся раскаты.

Идут под песню в белых платьях дети.
Веночки в волосах у них сияют.
Мальчишки, в рясы красные одеты,
Зажжёнными кадилами качают.

И статуи несут на алтарях.
Пылают Богородицыны раны.
Вот близится Христос, он весь в цветах.
И лик прикрыт от солнца деревянный.

Идёт епископ, митрой золотясь,
Несёт дары под древние распевы,
И дьяконов высокий мощный глас
Звенит на все окрестные посевы.

Но блеск на их одеждах всё бледней.
Дымят лампады, в них курятся травы.
Идут они по роскоши полей,
И золотятся стόлы величавы.

Они всё дальше, тише голоса.
Уходят в лес, под сень зелёных крыш.
Чащобою поглощена краса.
И только дремлет золотая тишь.

Приходит полдень. Засыпает лес.
И ласточка порхает по полям.
И мельница венчает край небес
И крылья тянет к белым облакам.

День

В Пальмире пыль по капищам летит,
По залам веет ветер в жаркий час
Пустого полдня, а светило, мчась
По синеве, песчинки золотит.

Блистает прах полудня, словно зной
Пустыни, словно шёлковый шатёр,
Ужасной гладью. Крыша мира. Хор
Далёких флейт несёт Зефир сухой.

Поёт песок. Неудержимый пир —
Взмывает свет. И ароматы роз
Дамасский ветер в вышину вознёс,
Как пламя, что дробит собой эфир.

И пенится, алеет кровь быков
На капищах. Народа хоровод.
Блистающий кровавый дождь идёт,
Рубином красит кромку рукавов.

Над белым полем — полдня синева.
Плясун безумный от сиянья пьян.
Свет убегает. И померк Ливан,
Кедровая обитель божества.

На запад мчится полдень. Глубиной
Сияет золотой широкий свод:
Как Божий щит, он плечи бережёт
Бегущего. Его султан густой

С грозой уходит вдаль за горизонт
К морям, жемчужным нитям островов,
Туда, где Ида кронами дубов
Вздыхает, где рокочет Геллеспонт.

Прочь от стремнины, в зелень вечеров.
Как трубный глас, его грохочет бег
По склонам Оссы. На Троянский брег
Ступают блики пурпурных шагов

По влаге луга. И вослед огням,
Достигшим Аргоса, вступает он
В Халкиду. Город морем окружён,
И гротов шум течёт к его ногам.

Десницу он над морем и землёй
Простёр, как тьмы и пламени пожар.
И в море он вдыхает чёрный пар,
Что лижет след пяты его златой.

Край мантии наполз на Марафон
Лиловой полосой, где в рог трубит,
На отмели приливами омыт,
Из бурного прибоя бог Тритон.

Колышет ветер флаги тростников
У ног его на берегу крутом
Элиды, где в сиянии ночном
Оруженосец Месяц в путь готов.



Flamma

Смерть влюблённых

Простёрлось море в вышние врата
И облаков колонны золотые,
Где сводом день обводит темнота,
И грезятся глубины водяные.

«Забудь печаль, что канула напрасно
В игре воды. Забудь и время, тьму
Утекших дней. Тебе поёт, ненастно
Печальный ветер. Не внимай ему.

Оставь рыданья. Скоро мы с тобою
Средь мёртвых и теней забудем страх.
Мы будем спать, сокрыты глубиною,
В бесовских потаённых городах.

Мы веки одиночеством закроем.
Ни звука не вместит наш тёмный зал.
Лишь рыбы сквозь окно промчатся роем,
И лёгкий ветер колыхнёт коралл.

И мы навеки сможем там остаться
В тенистой чаще на прохладном дне.
Единою волною колыхаться,
Мечту губами пить в едином сне.

А смерть нежна. И может лишь она
Дать Родину нам и, обняв собою,
Втащить вдвоём в могилу, что черна,
Где многие уж спят в стране покоя».

Пустому чёлну дух поёт морской,
Познавшему игру ветров немую,
И манит в одиночество тоской.
И океан штурмует ночь слепую.

И бурям корморан подставил грудь.
В его зелёных крыльях темень сна.
Покойники на дне стремятся в путь,
Как бледные цветы, по глади дна.

Всё глубже вниз. Смыкает море рот,
Переливаясь белым. Содрогнулся
Лишь горизонт, словно орла полёт,
Что глубины своим крылом коснулся.

Офелия

I

Гнездо крысят пирует в волосах,
Недвижны в кольцах руки над потоком,
Как плавники. Плывёт она в тенях
Дремучих чащ, что спят на дне глубоком.

Остатки солнца съела глубина,
В гроб её лба по капле просочась.
Зачем она мертва? В воде, одна,
Опутана травой, в сей поздний час?

И ветер в камышах густых застыл,
Но вдруг спугнул нетопырей полёт.
И над рекою влажных тёмных крыл
Поднялся дым, смущая водный ход,

Как облако ночное. Угорь белый
Скользнул по ней. На лбу светляк — звездой.
Рыдает ива зеленью несмелой
Над ней и её мукою немой.

II

Посевы. Злаки. Полдня красный пот.
И жёлтый ветер на полях почил.
Она плывёт, как птица, что умрёт,
Укрыта белизной лебяжьих крыл.

И вниз опали веки голубые.
В мелодиях блестящих звонких кос
Ей снятся поцелуи огневые
В могиле вечной её вечных грёз.

Всё мимо, прочь! Туда, где зло гудит
Огромный город. Где большой плотиной
Зажат поток. Где эхо вширь звенит
На сотни голосов. Где рокот длинной

И людной улицы. Церковный звон.
Машинный скрежет. Бой. Где запад сонный
Грозит зарею, в окнах отражён,
Гигантской лапой крана разделённый.

Подъёмный кран, властительный тиран,
Молох в кругу своих рабов восстал.
И тяжкого моста железный стан,
Как цепь, мятежных волн стрелу сковал

Незримо в свите волн она плывёт,
И где появится, повсюду с воем
От скорби гробовой бежит народ,
Растёкшейся по берегам обоим.

Всё мимо, прочь! Где отдан летний день
Во тьму. Где встала отблеском фантома
Лугов и трав тёмно-зелёных тень,
Далёких нежных вечеров истома.

Поток несёт утопшую навек
Сквозь многих зим печальные врата.
Сквозь время. Через вечности, в ночлег,
За горизонт, где тлеет темнота.



Dolores

Профессоры

Рассевшись за зелёными столами,
В сукно вцепились четверо педантов.
Их лысины над кожей фолиантов —
Как каракатицы над мертвецами.

Чернилами изгажены, их руки
Мелькают. Часто губы раскрывают
Беззвучно. Языками в такт качают,
Как черви, над пандектами науки.

Сидят как будто и не здесь порою,
Размазав по побелке тень свою.
Их речи — словно скрыты глубиною.

И вдруг их рот растёт. Слюна кругом.
И тишина. И только на краю
Торчит параграф бурым червяком.

Госпиталь

I

Бледнеют простынями здесь кушетки,
Расплывшись на пустой стене палаты.
Бредут болезни, как марионетки,
По коридорам. Хворями объяты

Больные. Аккуратно белым мелом
Их мукам дан в реестре вид и срок.
Бурлит горячка в брюхе околелом
Вулканами. Глазами в потолок

Уставились. Там пауков семья
Из пуза тянет длинные тенёта.
Сидят в плену холодного белья,
Задрав колени, мокрые от пота.

Они кусают ногти на руках.
На лбах у них морщин багровый след,
Как борозды на вспаханных полях,
Где смерти ярко-розовый рассвет.

Протягивают руки пред собой,
Дрожа в ознобе, в ужасе немея.
Колотится их мозг полуживой
В ушах, в ужасном вихре пламенея.

Как чёрный зев, открыты в спинах раны.
Из побелённых стен, из потолка
Крадутся пальцы. И комок гортанный
Сжимает цепко тощая рука.

II

Стекает траур вечера. Застыв,
Сидят они в подушках. И проник
С реки туман в палату, как прилив.
Палаты наполняет муки крик.

Ползёт зараза, в койки просочась,
Полипом — жёлтым, медленным, огромным.
Они взирают на неё, страшась.
И бельма глаз полны мученьем тёмным.

Страдает солнце на краю ночей.
Раздувши крылья носа от жары,
Они сидят, и жар волной своей
Качает их, как вздутые шары.

На крыше Некто трон свой утвердил.
Железным жезлом он грозит больным.
В болоте жарком роют ряд могил
Худые негры заступом стальным.

Могильщики проходят по рядам
И стаскивают мёртвых с их постелей.
Живые поднимают страшный гам
Над теми, что недавно околели.

Гудят москиты. Воздух раскалён,
Кипит от жара. Словно красный зоб,
Вспухает горло. Лавой опалён,
Как шар огня, трясётся мокрый лоб.

Сорвав с себя рубахи, одеяла
Насквозь сырые, обнажают грудь.
Тела худые в корчах закачала
Фантазия, открыв виденьям путь.

Скользит во тьме корабль смерти к ним
По морю ила, топи проплывая.
Им слышно: он скрипит рулём своим,
Бараки чёрным эхом оглашая.

Вот одному причастие несут.
Ему священник мажет лоб и рот.
Облатку в горло красное суют.
С трудом её впускает пищевод.

Вскочили на кроватях все больные,
Как жабы, светом сумерек залиты.
Кровати — словно города большие,
Что чёрной тайною небес укрыты.

Поёт священник. Хрипло повторив
За ним слова пародией ужасной,
Они хохочут, не сдержав позыв.
Трясётся их живот, от смеха красный.

Присел священник с краю на кровать
И занялся молитвою святою.
Больной встаёт. И камень поднимать
Он начал у отца над головою.

Он взмахивает, бьёт. Кривой пролом
Зияет у священника в затылке.
И стынет вопль над раскрытым ртом.
И сводит челюсть в мертвенной ухмылке.

Спящие

посвящается Якобу ван Годдису

Всё гуще тени в глубине воды.
Там свет горит, как красное пятно
На чёрном теле ночи. И следы
Лучей идут во впадину, на дно.

Зелёными крылами сквозь поток
Порхает сон. Его краснеет рот,
Где вянет тёмной лилии росток,
Чей старческий бутон ещё цветёт.

Павлиньими крылами сон трясёт,
Лиловым вздохом рассекает тьму.
На оперенье — бледный росный пот.
Он в облаках ныряет, как в дыму.

В ночи могучие деревья тут
Тенями сердце белое язвят
Беспечных спящих, коих берегут
Лучи Луны, что изливает яд

В их кровь, как хитрый врач, осатанев.
Они лежат, немые чужаки,
Во сне питая потаённый гнев.
Бледны их лбы от яда и легки.

Деревья, корни в сердце запустив,
Вцепляются стремительнее змей.
Высасывают их, поработив,
К вершине восходя, к вратам ночей

И тишины слепой. Летит в ветвях
Холодный сон. Скользит его крыло
И ночи гнёт лежит на их телах.
И в муке побелело их чело.

А сон поёт. Больной лиловый звук
Врывается в пространство. Смерть идёт.
Мелькает пепел, крест и жирный тук.
Так вянет плод в неурожайный год.



Hesperus

Чёрные видения

к воображаемой возлюбленной

I

Полна аскезой мрачной и покоем,
Отшельница, ты спишь, в своем платке,
И локоны твои смешались с гноем,
Застыли в провалившемся зрачке.

Покрыты губы нежные рубцами —
Скупых лобзаний смерти то следы.
И черви копошатся над висками,
Поблёкшими от гробовой воды.

Как докторов ужасные пинцеты,
Врастают хоботки в мясную снедь.
Ты их не прогоняешь, не отпета,
Обречена в молчании терпеть.

И аспидный набат небес огромных
Вращается вокруг твоей зимы,
И плотный снегопад из хлопьев тёмных
Вдавил стенанья вглубь твоей тюрьмы.

II

Громадных городов ночные горы
Стоят вокруг пожарищем в цвету.
И факелом, держа ворот затворы,
Смерть отгоняет мёртвых в темноту.

Они бегут. Как чёрный дым, роятся
Сквозь тернии в бесцельной суете,
Сидят на перекрестках и толпятся,
Похожи на бездомных в темноте.

Тревожно смотрят, скрыты за ветвями,
Куда их ветром занесло. Закрыт
Обратный путь. И в пустоте ночами
Их стаи в кронах буря волочит.

Где город мёртвых? Где заснуть в покое?
И вот в рассветном зареве встаёт
Подземный мир, течение немое,
Где паруса плывут за годом год.

Влачится молча длинным переулком
Процессия: за чёрным флагом флаг.
И в перезвоне колоколен гулком
Проклятия небес стучится мрак.

И чёрные чудовищные тени
Мосты бросают в бешеный поток.
Пурпурно-пряным запахом растений
Горит пространства огненный цветок.

Обвиты в городах пустых каналы
Стеблями нежных лилий по краям.
И огонёк лампадки тускло-алый
Носы венчает чёрным кораблям.

На лбы ложится вечер, как корона.
Глубоких глаз холодный самоцвет:
Снега небес он облекает сонно
В зеленоватый поздний лунный свет.

Покойники с ветвей, объятых тьмою
На спящих в нежном царстве снов глядят.
Тоска влечёт их огненной каймою
Небес в горящий заревом закат.

И вот Гермес крылами сотрясает
Кометой в синеве ночную тьму,
Подхватывая мёртвых, увлекает
Под землю, что дрожит в ответ ему.

Все ближе город — их приют желанный,
Исток вечерних золотых ветров.
Там ждёт в воротах аметист туманный
Лобзаньем приближенья их рядов.

Серебряные города сверкают
Под лунным светом, обнимают их.
И летним блеском зарева пылают
С востока, что в ночи багрян и тих.

III

Они тебя приветствуют в могиле,
Порхая лёгким ветерком весны.
Как соловьи, они слезой омыли
Виски твои, что словно воск бледны.

Приветно тянут бархатные руки,
И словно терпкий красный виноград,
Пьянят их поцелуи соком муки.
Как голуби, ведут тебя сквозь ад.

Летят в ночи, как факельные грозы,
Что будят ночь мельканьем чёрных грёз.
Тебе в ладони вкладывают слёзы
Из камня, что тебе я в дар принёс.

Они из амфор пряности достанут.
Тебя осыплет амбровый покров.
Струи волос к вратам небесным встанут,
Как тонкий свет полночных облаков.

Вершины пирамид — тебе могилой.
На них твой чёрный ящик взгромоздят.
Ты с них увидишь дикое светило,
Что жжёт в твоей крови, как винный яд.

IV

Цветами солнце ярое пылает,
Орлом вторгаясь глубоко в твой труп,
И саван твой слезами орошает,
Что каплют вниз с его пурпурных губ.

Ты сердце вынув из груди руками,
Обводишь им вокруг безмолвный храм.
Огонь твой тяготится берегами
Небес. И твоя слава по волнам

Разносится вокруг в мертвецком море
И корабли вокруг тебя плывут,
Вокруг твоей вершины. На просторе
Тебе осанну облака поют.

Всё, что я говорил в своих мечтаньях,
Вопят жрецы на трубном языке.
Моря и бухты тонут в их стенаньях,
Как в чёрном маке, нежном тростнике.

V

Луной озарены пространства ровно:
Так мог бы тлеть корунд внутри земли.
Луна вплетает в локоны любовно
Огонь, застыв от города вдали.

Из усыпальниц мёртвых строй безликий
Процессией вокруг тебя бредёт.
Кругом осколков розовые блики
Плывут, тенями обегая свод.

VI

Влечешь меня в чертог подземный, тайный.
Я следую покорно за тобой
О, скорбный дух. Мой поцелуй случайный
Руки твоей коснётся неживой.

Перетекает медленная вечность
Порог небес и мёртвою страной
Стремится длинной тенью в бесконечность,
Где горизонт стоит стальной стеной.


Тελος

Оригинал находится в общественном достоянии

Сopyright © Антон Чёрный, перевод.

Публикуется с разрешения переводчика

  • Автор: Георг Гейм
  • Заголовок: Вечный день
  • Год: 1911
  • Переводчик: Антон Чёрный
  • Язык перевода: русский
  • Статус оригинала: public domain
  • Статус перевода: copyright
  • Публикуется с разрешения переводчика
Титульный лист первого издания